Рассказ, основанный на реальных событиях, произошедших в Динском районе

В первых числах августа 1942 года по Кубани с севера на юг двинулась 17-я немецкая пехотная армия

Наши войска, изнуренные тяжелыми боями, отходили к Краснодару. Серые от пыли, еле державшиеся на ногах, рядом с повозками и лафетами пушек шагали усталые бойцы.

К вечеру 7 августа ниточка отступающих оборвалась. На другой день в стороне от дороги, опершись на палку, стоял небольшого роста, сухой рыжеватый старик. Маленькими водянистыми глазками смотрел он, как, вдавливая гусеницами чернозем, шли немецкие танки. За ними на грузовиках и бронетранспортерах двигались мотострелковые части.

«Вот она, сила-то! Слава богу, дождался! Кончилась большевистская власть! Пришел конец моим терзаниям!» – ликовал Иван Обогов.

После того, как прошли передовые, а за ними и тыловые части немцев, на хуторе имени Ленина три дня стояла тягостная тишина. На четвертый у хуторского клуба, скрипнув тормозами, остановилась крытая брезентом автомашина. Из нее высыпало около десятка полицаев. Не торопясь, распахнув дверцу кабины, важно вышел немецкий офицер.

Все взрослое население полицаи согнали на площадь, к клубу. Офицер, назвавший себя комендантом Пластуновского района, объявил, что старостой хутора назначается Макар Гуртовенко.

– Господин Гуртовенко! Подойдите сюда! – сказал комендант высокому плотному мужчине с черными усами и горбатым ястребиным носом.

– Это есть ваш староста. Все ваши вопросы с этого момента решает он! Прошу, как у вас говорят, любить и жаловать.

«Тьфу ты, черт! – выругался про себя Обогов. – И старосту уже нашли. Везет же Макару!»

Над толпой висла гнусавая речь коменданта. Говорил он о «новых порядках», которые принесла «доблестная» немецкая армия.

Но Анастасия Глущенко его уже не слушала. Она видела, как Варвара Опрышко и Нина Беркоз подают ей знаки. И как только распустили сходку, Анастасия догнала Нину Беркоз и Варвару Опрышко. С ними были Матрена Ковтун и Анна Труш. Все пятеро зашли на подворье к Матрене Ковтун.

– Вот что, бабоньки! – заговорила приглушенным голосом Нина Беркоз. – В сарае около клуба в ящиках лежит памятник Ленину. Надо уберечь.

– И сегодня же ночью, а то будет поздно! – добавила, перейдя на шепот, Матрена Ковтун.

В мае 1941 года привезли скульптуру В. И. Ленина, собирались установить, да все специалистов не было, а тут и война грянула.

Когда ночь набросила на притихшую землю звездное небо и приутихли хуторские собаки, Анастасия Глущенко мягко зашагала по траве. Она пошла к хате Варвары Опрышко и услышала, как тихо скрипнула дверь. На пороге – сама хозяйка. Пошли к месту сбора. К ним присоединилась Матрена Ковтун.

– A где Нина? – спросила Матрена еле слышным голосом.

– Запрягает бычков, – ответила Анастасия.

Когда они подошли к сараю, их уже ожидали Нина Беркоз и Анна Труш. Из-за сарая вышел бригадир Степан Николаевич Коробко, казак непризывного возраста.

– Ну что, бабы, начали? – сказал он и распахнул двери.

Нина Беркоз завела быков, запряженных в большую платформу на низких колесах. Осторожно погрузили тяжелые, еще не распакованные части скульптуры.

Утром Иван Обогов побрился, подстриг рыжие усы, ладонями разгладил перед зеркалом слипшиеся редкие волосы, надел кубанку, бешмет перехватил наборным поясом. Увидев его, жена спросила:

– Куда это ты так вырядился?

– До коменданта. Хочу погуторить кое о чем.

– Иван, смотри, про хуторян лишнего не болтай! Жить с ними.

Сын Ивана Матвей, раненный в ногу еще в начале лета под Ростовом, услышав, что отец собрался к коменданту, резко вскочил и тут же со стоном повалился. К нему подбежала мать:

– Что с тобой, Матюша!

– Останови отца, не с добром он пошел к коменданту! Останови!

Сын был прав. Действительно, не с добрыми мыслями шел Иван Обогов к коменданту. Должностью старосты его обошли, в полицаи он не годится – стар, а выслужиться перед новой властью ой как хотелось. Вчера утром перед сходкой он случайно заглянул в сарай по стариковскому любопытству и увидел ящики, в одном из них скульптурную голову самого первого большевика Ленина. Мелькнула мысль: «А что, если немецким властям донести про памятник? Надежду на меня будут иметь!» К вечеру эта мысль уже не давала покоя. И вот теперь он шагал в районную станицу к немецкому коменданту.

Тяжело стало жить. Давно угасли шумные веселья молодежи. Каждый житель прячется в своей хате, того и жди нагрянут полицаи или каратели.

В один из дней под конец сентября с большой дороги в хутор въехала машина с немецкими солдатами. Смеясь и весело разговаривая, они разошлись по дворам, и над хутором поднялись крики, куриное кудахтанье. Оккупанты брали масло, сало, яйца. У Полещук Марии два солдата наловили до десятка кур. Семнадцатилетняя дочь Марии Полина настигла их у калитки.

– Шоб вы сказылысь! – кричала она, вырывая хохлаток.

Кудахтая, куры разлетелись. Солдат набросился на Полину, стал бить жестоко и остервенело, бил прикладом автомата, пинал ногами, обутыми в добротные сапоги, бил в живот, в лицо, бил до тех пор, пока из хаты не выбежала мать и не заслонила дочь собой.

Фашисты укатили, а вдогонку неслись проклятья и плач хуторян, да ветер вместе с пылью кружил куриный пух.

В тревогах прошел сентябрь. Ноябрь принес моросящие дожди и морозцы. Деревья оголились.

Поздний вечер. Нигде ни огонька. Как только стемнело, ни улице ни души. Шалый ветер ударил ставнем в стену. Анастасию Глущенко разбудил этот звук, она прислушалась. Учащенно застучало сердце. «О, Господи! Наверное, за мной пришли! Куда детей девать?» Стука больше не повторилось. Анастасия перевернула подушку, стараясь успокоиться и уснуть, но прерванный сон не возвращался. Наплывали воспоминания. Помнится Анастасии, как второй раз приехал на хутор комендант. Откинув меховой ворот шинели, обвел толпу холодным взглядом:

– Вы все должны работать! Кто не повинуется, будет наказан. Собрать урожай свеклы и сдать рейху.

Макар Гуртовенко что-то негромко сказал коменданту. Тот нахмурил брови и повысил голос:

– Немецкому государству, Великой Германии! Понятно?

Толпа молчала. Гневом налилось лицо офицера, и он выкрикнул:

– Всем понятно?

– Понятно, понятно, – прогудела толпа.

Приподняв фуражку с высокой тульей, сузив глаза так, что они из мутно-серых превратились в темные, зло и требовательно бросил в толпу:

– Отсюда, –  он показал рукой на клуб, – недавно похищен памятник Ленину. Полиция найдет виновных, они будут расстреляны. Великая Германия с уважением относится к казакам. Мы надеемся на ваше содействие!

Ветер тоскливо воет в печной трубе. «Хоть бы уснуть», – сквозь дрему думает Анастасия.

Чуть только забрезжит рассвет, полицаи обходят хату за хатой, стучат в калитку, сгоняют людей на работу.

– А ну, поторапливайся, живей, живей!

Подневольный труд! Как под конвоем, нехотя приходят люди в поле, где когда-то весело звенели задорные голоса, в ловких и сильных руках спорилась любая работа, а по широкой степи с таким же широким разливом неслась песня. Теперь степь как будто окаменела. Испуганно взлетают вороны, долго носятся над полем, придавленным хмурым небом. И от этого еще больше гнетет, сжимает душу. До слез жалко себя и ни за что ни про что поруганную родную Кубань. Тревожное время неволи, томительные ожидания добрых вестей. И вот она, первая радость. Ее, как вещь, которой нет цены, передают «из рук в руки» возвратившиеся из Краснодара хуторяне. Продвижение фашистских войск остановлено!

На делянках работают подворно. Матрене Ковтун помогает ее двенадцатилетняя дочь Клава. Рядом делянки Варвары Опрышко, Анастасии Глущенко. За ней делянка не по годам рослой пятнадцатилетней Тамары Фоменко. Чуть дальше делянки Нины Беркоз, Анны Труш. Староста Макар Гуртовенко все время вертится перед глазами, нельзя ни выразить восторг, ни расспросить.

– Господин староста! Можно Вам вопрос задать? – нарочито громко спросила Нина Беркоз.

– Задавай! – насторожился Гуртовенко, зная, что Нинка остра на язык, и от нее можно ждать любого подвоха.

– Макар Свиридович! Вы за исправную службу награду, видимо, скоро получите?

– От кого? Какую награду? – насупился Гуртовенко.

– Какую награду? Крест за усердие по службе…

Прищурив умные карие глаза, Тамарка с усмешкой добавила:

– Дубовый!

Гуртовенко вмиг позеленел от злости, а тут еще кто-то выкрикнул:

– И бушлат деревянный выдадут за так!

От этих слов староста был взбешен. Он подбежал к Тамарке и взмахнул плеткой.

– Поболтай мне еще! Выпорю!

Женщины заслонили Тамарку.

– Господин староста, прости ее, неразумную. А ты, Тамарка, язык прикуси!

– А что я неразумное сказала? – сквозь слезы говорила Тамара.

– Поговори, поговори! Завтра же будешь в комендатуре! Я еще до тебя доберусь, комсомолка, докопаюсь! – распалившись, кричал Гуртовенко.

Люди снова стали работать, зло поглядывая на старосту. Гуртовенко молча ходил по делянкам и присматривался к каждому.

Стал замечать староста, что за ночь бурты свеклы убывают. Ставил охрану – никакого толку. Разве всю морозную ночь высидит полицейский? Не знал Макар того, что бригадир Степан Коробко обводит его, как мальчишку, вокруг пальца. Вечером Коробко в полицейском посту подсчитывает и обсуждает с Гуртовенко, как бы быстрее вывезти свеклу, а им же назначенные люди ночью перевозят в другое место и надежно прячут ее.

Декабрь. Лютый ветер шумит над глухонемым хутором, гнет вербы к земле. С наступлением темноты жутко сидеть в хате. Матрена Ковтун знает, что за плетнем ходят полицаи. Все выслеживают, все высматривают. Ночи напролет не смыкает глаз Матрена, все прислушивается. А чуть только сон смежит веки, как грезится староста Макар Гуртовенко. Он показывает растопыренные пальцы и говорит: «Вы у меня все вот где!» – и сжимает кулачок. Будто от толчка просыпается Матрена и вновь слушает обманчивую тишину. Утром она спешит к Нине Беркоз. Та всматривается в серые встревоженные глаза Матрены.

– Что с тобой, подружка? Ты вся какая-то измученная.

– Измучаешься небось, – опускаясь на лавку, говорит Матрена. – Четыре ночи полицейские вокруг хаты топают. Ванька с горища за ними наблюдал. Неужели про памятник дознались?

– Нет, Мотя! На испуг берут. Поголовная проверка. И за нашей хатой отсиживались. Я там кучу окурков нашла.

Матрена вздыхает:

– Ох, петли нам, видно, всем не миновать. А кто же про памятник расскажет нашим, как они возвернутся?

– Да полно тебе, Мотя! Рано отходную петь. Что-нибудь придумаем. А ему-то, Ильичу, на постаменте быть веки-вечные, да народу служить, – провожая Матрену, говорит Беркоз.

Утром 25 декабря многие жители хутора на стенке клуба читали приказ немецкого коменданта. В приказе говорилось: «Всякий, кто связан с партизанами, карается смертью. Тому, кто укрывает беженцев, – расстрел».

– Если уж такой приказ издали, то, надо полагать, допекли партизаны, – услышала Варвара Опрышко позади себя тихий голос. Оглянулась. Бледное лицо Матвея Обогова кривилось в горькой усмешке. Все знали, что, залечивая рану, он через силу терпел проделки отца. – Сколько добрых людей головы сложат, а эти ублюдки… – он кивнул в сторону проходившего Гуртовенко. – Кто с ними счеты сведет?

Сегодня Макара снова вызывал комендант – недоволен службой. Вечером, выйдя из полицейского поста, Гуртовенко зашел на то место, где был сарай (не обнаружив памятника, немцы и полицаи спалили сарай). Макар пнул сапогом мерзлую груду глины. «Кто же мог спрятать скульптуру? Кому так жизнь не дорога? Нету вроде бы таких?» – С такими мыслями он подходил к своей хате.

На калитке Макар увидел лист бумаги, сорвал его, посмотрел по сторонам. Никого, кругом деготная темнота. Торопливо вошел в хату, уткнулся в бумагу. «Смазывай, Макар, пятки! Скоро немчуре и тебе конец!» Слово «конец», как палкой, ударило Макара.

Последнее время старосту обуял какой-то внутренний страх. По нужде ночью выходил с оружием наизготовку. Нервы у старосты ослабли.

Глухая ночь. Спит хутор имени Ленина. Изредка тявкают собаки в промозглую пустоту. Только староста не спит, ворочается в постели. Набежит дрема – Нинка мерещится: «Одна награда – крест». Тамарка мерещится: «Дубовый». – «Вот и найди меж них, кто памятник Ленину спрятал, – думает староста. – Да каждый мне погибели желает. Ишь, сволочи! Изжить меня решили. Посмотрим, кто кого!»

И Макар начал действовать. Захватив с собой двух полицаев, он обошел весь хутор. Побывал в каждой хате, обшарил все дворы и постройки, но тщетно! Памятник исчез без следа. Макар составил списки проживающих на «незаконных» правах беженцев, списки семей активистов колхоза и Совета, списки комсомольцев, списки, списки… К вечеру Гуртовенко напился.

Семилинейная керосиновая лампа тускло освещала накуренное помещение полицейского поста. В глазах Гуртовенко расплывались лица его подчиненных. Он курил одну за другой самокрутки из крепкого самосада, кашлял и бросал окурки в угол.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился старик Обогов. Покрутил носом, всмотрелся в лица полицейских. В сизом табачном дыму заметил Макара Гуртовенко.

– Здравия желаю, господин староста!

– А-а, здорово, дед! Садись. Что тебя привело до нашего забора? Аль важную весть какую принес?

– Вот что, владыка, дельце у меня к тебе есть.

– Говори, говори, дед, что у тебя за дельце.

– Прослышал я, что списки ты составляешь, ну, на этих, активистов разных и комсомольцев прочих, – хриплым вкрадчивым голосом шипел Обогов.

– Так кого, дед, записать? Подскажи, мы это мигом сделаем, – макая перо в чернильницу, говорил Гуртовенко.

– Настю Глущиху запиши. Ее Николай в партии состоял, в депутатах ходил. Все власть ихнюю, советскую, дюже хвалил. Меня в тридцатом году хотел раскулачить. Хорошо, что надежные люди документ мне выправили.

– Еще кого? – спросил Макар, вписывая в список Глущенко Анастасию.

– Опрышко Варвару запиши, нарушает приказ коменданта, благодетельница нашлась. Две командирские семьи к себе пустила.

И Гуртовенко записал: «№ 15. Опрышко Варвара Семеновна». До глубокой ночи в полицейском посту составлялся список предназначенных на виселицу. Покидая выстуженное помещение полицейского поста, Иван Обогов ликовал и думал: «Вот накинут тебе, Настя, петлю на шею, не то запоешь! А я поживу при новой власти!» Он долго ждал ее, любую, лишь бы только без большевиков. Сражался против красных в гражданскую войну – они все равно верх взяли. Поднял хозяйство, только бы жить – они затеяли колхозы, к нему за готовеньким пришли. Теперь власть поменялась. Теперь Иван Обогов сверху. Попляшет он на Настиной могиле. Эх, попляшет!

Перед Новым годом староста распорядился подготовить к отправке зерно.

Степан Коробко спозаранку поставил женщин к веялке. Работалось с великой неохотой. Тамара Фоменко распрямилась и подбоченилась:

– Девчата, гляньте! – и показала на стену. Женщины увидели красные слова: «Все для фронта, все для Победы над врагом!». Это в начале войны написали масляной краской прямо на амбаре такие нужные слова. Немецкий прихвостень Макар Гуртовенко велел замазать надпись, но известь отлетела.

– Вон к чему нас призывают, а мы наш хлебушко в неметчину готовим. Как же так, а, бабы? – возмутилась Нина Беркоз. Тогда Степан Коробко достал бумагу, разгладил и сказал:

– Возле клуба нашел. А ну-ка, Тамарка, читай. У тебя глаза молодые.

«Товарищи! – произнесла Тамара. – Фашисты применяют на Кубани свой излюбленный метод «выжженной земли», массового уничтожения нашего народа. По приказу ставки Гитлера от шестнадцатого сентября солдаты на оккупированных территориях производят устрашающее воздействие на советских людей. Оно достигается только необычайной жестокостью. За жизнь одного немецкого солдата предается смертной казни пятьдесят-сто коммунистов. Способ приведения приговора в исполнение должен усилить устрашающее воздействие. Товарищи! Помогайте Красной армии, боритесь с оккупантами, как можете. Час расплаты близок!»

– Но, гады, как своих солдат ценят! Ироды проклятые! Ни дна им, ни покрышки! – негодовала Матрена Ковтун.

Весь этот день митинговали женщины, так и не принявшись за работу.

Со снегопадом и метелью пришел на Кубань 1943 год. Переброска частей немецкой армии, эвакуация раненых, доставка боеприпасов и фуража затруднились. Отправка хлеба в Германию задержалась. Начались облавы, повальные поиски, аресты.

18 января старосту Гуртовенко вызвали в комендатуру. Как только сани с Гуртовенко скрылись, Степан Коробко позвал Ельшина.

– Сидай, Микола, на коня и кликни человек так восемь. Кого? Сам знаешь. Хлеб надо спрятать. И поживей, времени в обрез.

– Это мы, Николаевич, мигом! — весело отозвался Ельшин.

В первый год коллективизации Степан Николаевич вступил в колхоз. И во всех делах его был передовым. Хорошо знает цену хлеба. Он решил не отдавать его врагу.

Вернувшись от коменданта, Гуртовенко шагал домой, хмурый и озябший. По дороге завернул к Обогову.

– Принимай гостя, Тарасович! – с порога заявил Макар. – Найдется ли что для сугрева?

Держа стакан с самогоном, Гуртовенко говорил Обогову, ехидно улыбаясь:

– Завтра некоторым будет царствие небесное! А там Бог распределит, кому в рай, кому в ад!

– Да неужто сбудется, Свиридович? Вот обрадовал! – Обогов даже перекрестился. – Дай-то Бог!

– Каратели прибудут! Знай!

До рассвета далеко. Холодно. Пустынна улица. Пересиливая боль, хромает с палкой Матвей Обогов. «Только бы успеть! Только бы карателей опередить».

– Филипповна, Филипповна! – стучит он палкой в замерзшее окно.

Скрипнула дверь, испуганно вскрикнула хозяйка.

– Не бойся, это я, Матвей! Матрену, Варвару, Нину, Анастасию предупреди. Утром каратели прибудут.

Раздвинув тяжелые влажные тучи, узкой полоской хлынула кроваво-красная заря. И будто бы из этой речки крови в хутор въехал немецкий грузовик. В отблесках зари каратели, казалось, обрызганы кровью. Они прыгали с грузовика, бежали на первые на их пути подворья. В хатах, куда они ломились, не было ни души. Сопровождая карателей, Гуртовенко в ярости пинал пустые ведра, кастрюли, табуретки. Офицер, зло ругаясь, тыкал ему в лицо листок:

– Где есть этот люди?

Расправиться с неугодными рейху жителями хутора имени Ленина коменданту так и не удалось.

Февраль повеял южным ветром. Под натиском советских войск оккупанты побитыми псами, огрызаясь, отползали. На непроезжих проселочных дорогах «пробки» и черный дым горящей техники. Гул боя приближался.

За изгородью, возле хаты, стоял Иван Обогов. В узких щелках глаз горела горечь несбывшихся надежд.

Крытый грузовик, паруя радиатором, добрался до подворья Глущенковых и стал. Солдаты скопом вошли в хату и выгнали хозяйку. Анастасия ушла с детьми к соседям. Хату Жаворонковых тоже заняли солдаты. Матрену вытолкали с подворья прикладом винтовки… Вечерело. Со степи, куда угнали остатки колхозного скота, возвратилась дочь Матрены, девятнадцатилетняя Ефросинья. Переступила порог родной хаты и опешила. Вповалку на кровать набросана захлестанная грязью солдатская одежда. В хате копоть и мусор. Солдаты схватили Ефросинью и начали тискать. Бесцеремонно хватали руками. Фрося попыталась выскочить за дверь. Но цепкая и сильная рука солдата схватила подол юбки. Отбиваясь, Фрося хлестнула немца по руке и тотчас же осела: тяжелым сапогом солдат ударил ее в живот. За косы выволок во двор. Ткнув автомат в девичью грудь, выстрелил. Оттащив подплывшее кровью тело к плетню, скрылся за дверью. В эту ночь в хуторе, пожалуй, никто не заснул.

На заре, застегивая полушубок на ходу, на скотный двор притопал Гуртовенко.

– Степан! Запрягай!

– Кого запрягать, Макар Свиридович? – спросил Коробко.

– Как это кого? Моих коней!

– А-а-а, староста, ты трохи опоздал, их ще з вечера немцы угнали.

– Где кони?! – кинулся Гуртовенко к Степану и схватил его за ворот полушубка.

– Так я ж тоби по-людски кажу, що немцы угнали.

– А ну, брось змываться над Степаном, Макар! А то зараз с двух стволов!

Макар увидел Ельшина с двухстволкой. Страх налил мутью Макаровы глаза, и он выпустил ворот Степанова полушубка.

– Догоняй, Макар, своих господ немцев. Тикай, пока тоби бабы не сдернули штаны!

– Ах, так! – зло прошипел Гуртовенко.

– А як же ты думал?!

Озираясь на двустволку, Макар бросился бежать со скотного двора.

Этим же утром, 11 февраля, вражеская оборона между станицами Динской и Старокорсунской перестала существовать.

К полудню население хутора имени Ленина высыпало из хат. Все ликовали. Анастасия Глущенко, Матрена Ковтун, Нина Беркоз, Варвара Опрышко, Анна Труш, вместе пережившие тяжкое время, сегодня плакали от счастья, радуясь свету и свободе. Только теперь увидели они, как постарели за полгода фашистской оккупации.

На третий день после освобождения хоронили Фросю Жаворонкову. Разделить горе матери и посочувствовать ей сошлись хуторяне. Женщины плакали навзрыд. Стоял у гроба девушки и Степан Коробко. На его лице ходуном ходили желваки. «Эх, Фрося! – качая головой, говорил он. – Одного денька не дожила до великой радости. Памятник сохранили, а вот тебя не уберегли…»

Через месяц весенние ветры подсушили землю. Комсомольцы и молодежь откопали спрятанную скульптуру В. И. Ленина, перенесли к клубу. Где-то раздобыли кирпича, цемента, установили памятник.

Весть о том, что возле клуба во весь рост стоит и смотрит вдоль дворов на поля Ленин, подняла и хворых стариков. Все собрались посмотреть на Ильича. Стихийно возник митинг.

Николай Ельшин, комкая в мозолистых руках кепчонку, сказал:

– Сегодня у нас, хуторян, праздник особый. Мы поставили памятник Ленину. Теперь ему отныне здесь стоять, на память вечную! С именем Ленина мы построили колхоз, с ним вместе и дальше жить будем!

После полудня на краю непаханого поля сошлись старики, женщины, подростки. Сошлись, чтобы увидеть нелегкую, как время, первую борозду. Погонщики и пахари запрягали быков и лошадей.

Степан Коробко смотрел на повитую весенней дымкой степь. Он снял кепку, и все увидели, как густо седина обрызгала его голову.

– Что, бабы, начнем? – спросил он.

– Начнем! – Нина Беркоз встала за первый плуг.

Коробко махнул кепкой.

– Вперед, родимые, вперед!

Погонщики взмахнули кнутами. И вот она – первая борозда, по полю стлалась жирная лента чернозема, а по ней деловито шагали грачи-землемеры. Жизнь продолжалась.

Михаил СНЕСАРЕВ.

Ветеран Великой Отечественной войны.

Село Первореченское.

Фото Виталия УШКОВА.

 

От редакции

Отбросив все политические моменты, скажем одно: этот памятник Ленину стал для наших земляков символом Победы над фашизмом. И, конечно же, в год 80-летия разгрома гитлеровской Германии его необходимо отреставрировать, облагородив окружающую территорию, тем самым проявив уважение и благодарность людям, выстоявшим и уничтожившим нацистского зверя.